?

Log in

masha_shamraeva
masha_shamraeva
::.::..::::::::
Back Viewing 0 - 10  

Нет, ну правда.

ТО, ОТ ЧЕГО СТАНОВИТСЯ НЕЛОВКО

Попросишь слугу доложить о твоем приезде, а к тебе из глубины дома выходит кто-то другой, вообразив, что пришли именно к нему. И совсем
конфузно, если у тебя в руках подарок.
Скажешь в разговоре дурное на чей-либо счет, а ребенок возьми и повтори твои слова прямо в лицо тому самому человеку!
Кто-то, всхлипывая, рассказывает грустную историю. "В самом деле, как это печально!" -- думаешь ты, но, как назло, не можешь выжать из себя ни одной слезинки.
Тебе совестно, и ты пытаешься строить плачевную мину, притворяешься безмерно огорченной, но нет! Не получается. А ведь в другой раз услышишь радостную весть -- и вдруг побегут непрошеные слезы.



ОДНАЖДЫ В ПОРУ ДЕВЯТОЙ ЛУНЫ...

Однажды в пору девятой луны всю долгую ночь до рассвета лил дождь.
Утром он кончился, солнце встало в полном блеске, но на хризантемах в саду еще висели крупные, готовые вот-вот пролиться капли росы. На тонком плетенье бамбуковых оград, на застрехах домов трепетали нити паутин. Росинки были нанизаны на них, как белые жемчужины... Пронзающая душу красота! Когда солнце поднялось выше, роса, тяжело пригнувшая ветки хаги, скатилась на землю, и ветви вдруг сами собой взлетели в вышину...
А я подумала, что люди ничуть бы этому не удивились. И это тоже удивительно!


ТО, В ЧЕМ ВИДНА НЕВОСПИТАННОСТЬ

Заговорить первым, когда застенчивый человек наконец собрался что-то сказать.
Ребенок лет четырех-пяти, мать которого живет в одном из ближних покоев, отчаянно шаловлив. Он хватает твои вещи, разбрасывает, портит. Обычно приструнишь ребенка, не позволишь ему творить все, что в голову взбредет, и шалун присмиреет... Но вот является его матушка, и он начинает дергать ее за рукав:
-- Покажи мне вон то, дай, дай, мама!
-- Погоди, я разговариваю со взрослыми, -- отвечает она, не слушая его. Тогда уж он сам роется в вещах, найдет что-нибудь и схватит. Очень досадно!
Мать запретит ему:
-- Нельзя! -- но не отнимет, а только говорит с улыбкой:
-- Оставь! Испортишь! Она тоже дурно ведет себя. А ты, понятно, не можешь сказать ни слова, а только бессильно глядишь со стороны, изнывая от беспокойства.



ТО, ЧТО ТОРОПИШЬСЯ УЗНАТЬ ПОСКОРЕЕ

Не терпится посмотреть, как получились ткани неровной окраски -- темное со светлым, -- или ткани, окрашенные в туго перетянутых свертках, чтобы остался белый узор.
У женщины родился ребенок. Скорей бы узнать, мальчик или девочка! Если родильница -- знатная особа, твой интерес понятен, но будь она хоть
простолюдинкой, хоть служанкой, все равно берет любопытство. Во дворце состоялось назначение губернаторов провинций. Ты едва можешь дождаться утра, так тебе хочется услышать новости. Что ж, это понятно, если один из твоих друзей надеялся получить пост. Но предположим, таких знакомых у тебя нет, а все же неймется узнать.

ТО, ЧТО ДАЛЕКО, ХОТЯ И БЛИЗКО

Празднества в честь богов, совершаемые перед дворцом. Отношения межд братьями, сестрами и другими родственниками в недружной семье.
Извилистая дорога, ведущая к храму Курама. Последний день двенадцатой луны и первый день Нового года.



ТО, ЧТО БЛИЗКО, ХОТЯ И ДАЛЕКО

Обитель райского блаженства.
След от корабля. Отношения между мужчиной и женщиной.

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны,
У него два раненья пониже спины,
Гиппократова клятва, ланцет и пинцет,
Он певец просвещенной страны.
Холмс уехал в Одессу по тайным делам,
Доктор Ватсон с утра посещает Бедлам,
Вечерами – Британский музей,
Он почти не имеет друзей.
Нынче вечером в опере Патти поет,
Доктор Ватсон у стойки имбирную пьет,
Доктор Ватсон вернулся с афганской войны,
У него ни детей, ни жены.
Холмс сидит у Оттона и ждет сыскаря,
Он, конечно, отыщет убийцу царя,
Два румына выводят скрипичную трель,
Поварята приносят макрель.
Холмс уехал, и некому выйти на бой
Против древнего мрака с козлиной губой.
Доктор Ватсон вернулся с афганской войны –
Он эксперт по делам сатаны.
Сквозь туман пробивается газовый свет,
Доктор Ватсон сжимает в кармане ланцет.
Возле лондонских доков гнилая вода,
Он не станет спускаться туда.
Там портовые девки хохочут во мрак,
Пострашнее любых баскервильских собак,
Там рассадник порока, обитель греха,
Человечья гнилая труха.
Для того ли в Афгане он кровь проливал
И ребятам глаза закрывал.
Сквозь туман пробивается утренний свет –
Миссис Хадсон вздыхает и чистит ланцет,
Нынче столько работы у этих врачей,
Даже вечером отдыха нет!
(с)Мария Галина

[Spoiler (click to open)]Умелый режиссер, профессиональный оператор, опытный монтажер, хорошие актеры... Сюжет на актуальную тему и сценарий, написанный сценаристом-докой. У всех по два "Оскара" и три "Золотых глобуса".

Вспоминается Тэффи:

— Читали ли вы «Туннель» Келлермана? Прекрасно написано. Наделало шуму в Европе.
— Читали ли то? Читали ли другое?
— Прекрасно написано.
Возьмешь, прочтешь, обдумаешь, как что в этой книге сделано, спокойно решишь, прекрасно или не прекрасно она написана, и не забудешь.
Вспомнишь при случае, при разговоре.
— Да, — скажешь, — конец растянут. Такая-то глава лишняя, такое-то действующее лицо можно выбросить. Разговор инженеров мастерски «сделан».
Еще раз и еще подробнее обсудишь, как что «сделано».
Скучно.
Вспоминается другое время, когда еще не знала, что книги «делаются».
Ах, какие это были книги! У них было не только содержание, у них были и внешность, и запах, и вкус — незабываемые.
* * *
Перо брызжет такой вкусной жирной кляксой, что невольно тянет обвести ее ободком и окружить сиянием.
Осталось переписать еще три раза.
Сижу, всеми забытая, заброшенная. В коридоре слышится равномерное шарканье: это полотеры убирают гимназию после уроков.
— Вот приоткрывается дверь, просовывается масленая, стриженая в скобку голова.
— Ишь, барышня сидит! Вавила, погодишь сюды — тута барышня.
Голова прячется, дверь закрывается, снова шаркающий пляс по коридору. Мною овладевает отчаяние. И вдруг я вспоминаю о чем-то ярком, радостном — это новая книжка, выданная мне в гимназической библиотеке.
Вынимаю тихонько из сумки, ощупываю: маленькая, твердая, краской пахнет, тугая — если читать, нужно двумя руками держать, а то захлопнется. И чудная картинка на обложке: ярко-голубой ручей и ярко-зеленая трава, а на траве девочка с овечкой. У девочки лицо овечье, а у овцы — человечье. Трава такого цвета, какого бывает только шпинат a la crème, a воду в ручье приготовили прачки для синьки белья. Какая красота! И во всем этом, кроме эстетической радости, есть еще особая, таинственная, потому что обо всем этом я прочту в этой самой маленькой тугой книжке.
Сколько радости на свете!
Скорей! Ведь осталось всего только три раза переписать молитву.
* * *
Мне четырнадцать лет.
Теперь уже все не то.
Теперь я каждый вечеро в ущерб заданным урокам, читаю и перечитываю все одну и ту же книгу «Войну и мир» Толстого.
Я влюблена в князя Андрея Болконского. Я ненавижу Наташу, во-первых, оттого, что ревную, во-вторых, оттого, что она ему изменила.
— Знаешь, — говорю я вечером сестре, — Толстой, по-моему, нечестно про нее написал. Не могла она никому нравиться. Посуди сама коса у нее была и негустая и недлинная, губы распухшие. Нет, по-моему, она совсем не могла нравиться. А жениться он на ней собрался просто из жалости.
Потом еще мне не нравилось, зачем князь Андрей визжал, когда сердился. Я считала, что Толстой нечестно написал. Я знала наверное, что князь не визжал...
Каждый вечер я читала «Войну и мир».
Мучительны были те часы, когда я подходила к смерти князя Андрея.
Мне кажется, что я всегда немножко надеялась на чудо. Должно быть, надеялась потому, что каждый раз то же отчаяние охватывало меня, когда он умирал.
Ночью, лежа в постели, я спасала его. Я заставляла его броситься на землю вместе с другими, когда разрывалась граната. Отчего ни один солдат не мог догадаться толкнуть его? Я бы догадалась, я бы толкнула.
Потом я посылала к нему всех лучших современных врачей и хирургов.
Раз даже решила ехать к Толстому, просить его, чтобы он спас князя Андрея. Пусть даже женит его на Наташе, — даже на это иду, даже на это! — только бы не умирал.
И зачем он так давно жил? Родился бы попозже — я бы с ним встретилась. Что ж из этого! Наташа, небось, тоже не красавица была: косичка — крысиный хвостик, губы распухшие.
А если и умер, так зачем об этом писать? Лучше бы я ничего не знала. Толстой тоже хорош — пишет, а обо мне и не подумает!
И за что замучили меня?
Каждую неделю читаю я, как он умирает, и надеюсь, и верю чуду, что, может быть, на этот раз он не умрет.
Нет. Умер! Умер! Умер!
Живой человек один раз умрет, а этот вечно, вечно! И стонет мое сердце, и не могу готовить уроков. А утром... Сами знаете, что бывает утром с человеком, который не приготовил урока!
* * *
В классе у меня была соперница, Юленька Аршева. Она тоже была влюблена в князя Андрея, но так бурно, что об этом знал весь класс. Она тоже ругала Наташу Ростову и тоже не верила, что князь визжал.
Я свое чувство тщательно скрывала, и когда Аршева начинала буйствовать, старалась держаться подальше и не слушать, чтобы не выдать себя.
И вот раз я возненавидела Аршеву.
За уроком словесности, разбирая какие-то литературные типы, учитель упомянул о князе Болконском. Весь класс, как один человек, повернулся к Аршевой. Она сидела красная, напряженно улыбающаяся, и, уши у нее так налились кровью, что даже раздулись.
«Их» имена были связаны, открыто признаны таковыми; «их» роман отмечен насмешкой, любопытством, осуждением, интересом — всем тем отношением, которым всегда реагирует общество на каждый роман.
А я, одинокая, с моим тайным «незаконным» чувством одна не улыбалась, не приветствовала и даже не смела смотреть на Аршеву.
Вечером села читать об его смерти. Читала, и уже не надеялась, и не верила в чудо.
Прочла с тоской и страданием, но не возроптала, опустила голову покорно, поцеловала книгу и закрыла ее.
— Была жизнь, изжилась и кончилась.
* * *
— «Туннель» Келлермана? Ах да, очень хорошо сделанная вещь. Хотя есть недочеты чисто технические. Растянут конец.
— Читать? Пожалуй, не стоит; но она вполне заслуживает, чтобы ее просмотрели. Хорошо сделанная вещь.


Тащу целиком. Лучшая иллюстрация о том, что "нынеча не то, что давеча". Но у Тэффи виновато возрастное восприятие, а сейчас...

Я помню, как любила в детстве "Назад в будущее", и какая была трагедия, когда я пропустила третью часть. Финал второй: в машину времени ударяет молния, она исчезает, Марти кричит под ливнем: "Док! Доооок!" И тут приезжает почтальон с древним письмом. И Марти кричит: "Док жив!!!" А где он жив, как? Не узнать, Интернетов еще нет. Я написала письмо, бумажное, местной кабельной компании, и третью часть повторили.))
Смотрю "Космическую одиссею" Кубрика. Рыдаю - от ужаса перед вечностью.
Смотрю "Заводной апельсин". Рыдаю - от ужаса, что насилие неистребимо.
Смотрю "Криминальное чтиво" по государственному телеканалу. Во время перерыва на рекламу переключаю на другой государственный канал - там голый генпрокурор тискает проститутку и картаво говорит: "Меня Юра зовут". Мне кажется, что фильм продолжается.
Смотрю "Королевскую битву". После сеанса от шока немею на полчаса - реально, не могу говорить. Это же мои одноклассники.
До сих пор считаю её лучшим фильмом о подростках.
Вижу в новостях, как рушатся башни ВТЦ. Первая мысль: "Бойцовский клуб".
Смотрю "Амели" в кинотеатре на окраине. Плачу от счастья весь фильм. Гопники в зале ведут себя деликатно, ржут умеренно, с сеанса выходят с размягченными лицами.
Смотрю дома "Экзистенцию". После окончания, не понимаю, где я, - реальность столько раз менялась, и похожа теперь на предутренний сон, в котором сотню раз просыпаешься, но ни разу по-настоящему. За окном играют на баяне тему из "Крестного отца", переходящую в "Голубую луну". Это возвращает меня к реальности.))
Вторая часть "Убить Билла" в кино. Зал переполнен. Невеста в гробу. Абсолютная темнота, слышно только ее тяжелое дыхание из динамиков. Никто не шепчется, не хрустит попкорном и, кажется, не дышит. Зал - гроб.
"Груз 200". Три финала, один другого хуже. Физическое ощущение, что бьют и бьют в живот - вздохнуть невозможно. Собственная трагедия, случившаяся в день просмотра, показалась не такой уж острой.

А сейчас я должна всерьез воспринимать "Лунный свет", "Интерстеллар" и "Ла-ла-лэнд" - ведь им дают "Оскары". Really? (голосом героини пародии "Бойцовский клуб Джейн Остин")

Башни московского Сити видно издалека, если смога нет и воздух прозрачный. Я часто на них смотрю. У меня за окном сначала пустырь (снесли хороший двухэтажный домик XIX века, печальный, но уютный, как и полагается историческому зданию); потом спилили хорошее старое дерево, открывшееся за домиком, засеяли пустырь газоном и сделали стоянку для машин, - старое, живое, милое убили и заменили мертвым и никаким). Сначала, стало быть, пустырь, потом перепляс старых стен, косых крыш и черных, на золотом закате, труб; потом небо с облаками - и далеко, уже за этими облаками, башни.

В одной из них, срезанной как стамеска, под самой вершиной днем и ночью бесится, стелется, гуляет, рвется розовый и сизый огонь, - Око Саурона, но только более приличной конфигурации. Реклама, наверно. Возьмешь бинокль, вглядишься – да, что-то там продается за 10 000 $ за кв.м, - плюнешь и бинокль отложишь. Не куплю.

А в другой башне, которая так и называется – ОКО, хотя к Саурону никакого отношения не имеет и огнями не мигает, на 85-м этаже открылся ресторан русской кухни. Вот прямо только что открылся, отзывов пока нет, один пресс-релиз, сплошные похвальбушки – ну, жанр такой. Но намерения обозначены и заявлены. Ознакомимся.

Ресторан называется Ruski. На мой вкус, неудачное название. Если уж нас тянут в сторону культурологии и просветительства – а перед дизайнерами якобы «стояла сложная задача рассказать о русской культуре и истории», - так и расскажи без вандализма. Человеку русскому это латинизированное, упрощенное, безграмотное написание нашего этнонима несколько оскорбительно. Человеку же иностранному, ради которого, похоже, и упростили слово, понятнее не станет. Англоязычные вообще прочтут: «раски».

Так что только классическое, знаменитое долготерпение не пущает нас побить ваши горшки и миски. Но мы сдержались и продолжаем нашу этнографическую экскурсию.

«Светлый, авангардный интерьер, пронизанный цитатами из прошлого и отвечающий прогрессивным трендам будущего». Пронизанный цитатами, но «без визуальных штампов и шаблонов». А посередине ресторана, говорят нам, - восьмиметровая Печь. Видимо, она-то не шаблон, а цитата. Откуда? Возможно, из сказки Афанасьева – «Гуси-лебеди». «Печка, печка, скажи, куда гуси полетели?» — «Съешь моего ржаного пирожка, скажу». — «О, у моего батюшки пшеничные не едятся!» Т.е., если по Проппу, Печь – это волшебный помощник. Отлично. Принято.

Ресторан, рассказывают нам далее, - круговой. Вид – на все стороны света. «Каждая из четырех зон ресторана имеет разное настроение и атмосферу по элементам, связанным со старорусскими традициями: зона кухни – огонь, icebar – вода, зал сцены – земля, банкетный/vip-зал – воздух».

Тут мы, ясен пень, сдвигаем треух набок и чешем в затылке. Да, анадысь на завалинке Пахомыч чой-то такое нам про энти элементы талдычил, да мы с устатку в пол-уха слушамши и малёхо перепутамши. Вроде у Пахомыча банкетный/vip-зал к другому элементу привязан был. А так-то наши мужики любят про Эмпедоклово учение потрындеть, про циклические процессы там, про смешение стихий, про пифагорейство всякое.

Надо иттить! – думаем мы. Иттить надо! Icebar зовет! Печь дожидается!

Вблизи московское Сити – стрёмное место. Темно, безлюдно, снег не убран. Буераки, угрюмая охрана, все загорожено, шлагбаум. От машины до входа пока доберешься по колдобинам по этим - запросто расквасишь себе лбище! Но мы, условно-русские люди, друг друга поддерживаем и обнадеживаем: это атмосфэра! небось, начались традиции! Для иностранцев и взыскательных ценителей! Понимаем! Сейчас собак с цепи спустят! Чу! Что там? Что воет в метели?.. Башня-башня, встань к Сити задом, ко мне передом!.. Но вот дошли. Нашариваем вход.

В фойе тоже немножко загорожено, и тоже дежурит охрана. Охрана вызывает девку-чернавку, а уж та ведет посетителей под белы руки к лифту-самоходу. То есть, по вековой русской традиции, ты ничего там руками не трогаешь, а лифт сам знает, куда ему возноситься: на 84-й этаж. Опять немножко поплутать – и выходишь туда, где гардероб, нужные каморки и златая лествица наверх, на этаж 85-й. Повдоль лествицы, с потолка, на цепях свисают хрустальные дрова и эдак покачиваются, - подготавливают нас к встрече с Печью. Еще бродят какие-то спецдевушки неясного назначения, одетые в алые костюмы, - очевидно, символизируют языки пламени в Печи. При виде посетителей девушки беспокоятся и спрашивают: «Вы в ресторан?»

А куда ж еще?! В темный лес!..

(Тут я отвлекусь несколько в сторону, хотя для культуролога или для полевого этнографа никакое наблюдение лишним не будет. Сейчас такая манера завелась в учреждениях различного профиля: на полпути к цели вас перехватывает девушка и задает вам пустой запрос. Скажем, в вип-зале Сбербанка раньше можно было пройти прямо к операционисту. Теперь не то. Дорогу загораживает красавица с вопросом: «Вы хотите совершить финансовую операцию?..» Представьте, в гастрономе такая девушка путалась бы под ногами с вопросом: «Вы хотите приобрести продукты?» По-моему, кое-кто слишком долго смотрел «Аббатство Даунтон», и теперь у нас всюду недоразвитые дворецкие.)

Взойдя по лествице златой, мы, как я поняла, попали в зону огня. Но там нас попытались уложить на диваны, а мы пока лежать не хотели, и тогда нас отвели, вроде бы, в зону земли, где стояли стулья нормального роста. Не для маленького Мишутки, а для соразмерной человеку Настасьи Петровны.

Подали меню в коробке. Открыли туесок – а там петушок на палочке. И брошюра: «Печное Меню». Петушка мы, свободно и несколько развязно применяя учение Тартуской семиотической школы, прочли как редуцированных гусей-лебедей. Создатели концепции тонко продернули культурную цитату в суровую ткань современности.

Хотя, скорее, это был просто намек на китайский Год Петуха.

До нас дошли слухи, что автором Печного меню и, так сказать, настройщиком всей программы русской кухни является Максим Сырников, позиционирующий себя как человека, глубоко нырнувшего в русские пучины. Оттуда, из пучин, он укоряет всех, когда-либо евших и готовивших, в незнании истинно русской кухни: не то, не так и не тогда мы едим, ох не то! Сам Сырников в поисках русской аутентичности прочесал всю доступную литературу от Домостроя до Владимира Даля (и Даля осудил: датчанин что-то там с борщом напортачил, недопонял), а также обошел всю страну, допрашивая старушек: како вариши? како жариши? – и старушки, датирующиеся, без сомнения, первой половиной шестнадцатого века, отдавали ему свои семейные рецепты и махали вслед: платочки белые, платочки белые, платочки белые, глаза печальные. В результате сырниковские книги читаются как Каббала из Лукоморья: там среди леших и русалок бродят ксени мневые да тюри щаные. С диким криком с дерева на вас прыгают кокурки, пряженцы и сгибни. А ежели зазеваешься – ждет тебя мазюня, мучница, густуха и сочево.

Короче, хотдог не пройдет!

Благоговея, мы расстелили Печное меню и впились в него взглядами. Тьма времен застила глаза. Слова «квашения и мочения – рязанские и муромские» навевали видения каких-то еловых лесов и красных в крапинку мухоморов, как на картинках Ивана Билибина. Слова «оливье по-домашнему с докторской колбасой и яблоком» вводили в ступор. «Неужели?.. – шептали мы. – Неужели?..» Наконец, продираясь через пласты, приникли к истокам и спервоначалу взяли к водке посконного: Соленые грузди (370 руб.), Сочень (70), Расстегай (90) и Кулебяку (270). И еще, так и быть, Пирожки-рассольнички (70).

Это было ужасно.

Все, что содержало в себе красную рыбу, есть было нельзя: рыба где-то долго ждала, соскучилась, взопрела и пропитала себя и тесто запахом тяжкого, застоявшегося рыбьего жира. Расстегай оказался обычным пирожком, тогда как кулинарная наука учит нас, что у расстегая должна быть spina bifida, и туда, в расщелину, ему льют соответствующий бульон: грибам – грибной, рыбе – рыбный. Кулебяка – двоюродная сестра расстегая – отличалась от него лишь размерами и ценой, то есть лежалой рыбы в ней было больше. Пирожки-рассольнички, несмотря на лихое ярмарочное название, обернулись обычными мясными пирожками, ничем не выдающимися. Сочень, как выяснилось, – это карельский ржаной пирожок, Karjalanpiirakka, так называемая «калитка». Его в поезде «Аллегро» (Питер – Хельсинки) дают в неограниченном количестве. Даром.

Соленые грузди оказались четвертого сорта – мелкие, слабые, черные пластинчатые грибы в жидком соляном растворе. Между тем груздь, господа, должен быть серым, вёртким, упругим, - дерзкий такой гриб: вилке вашей он должен сопротивляться и ассоциации вызывать самые эротические, такие, чтобы сам Зигмунд Фрейд крякнул и головой покрутил; какую трактовку Зигмунд Иваныч дает увиденным во сне грибам – подсказывать не буду, ищите сами. Не маленькие.

Так что мы утёрлись и подумали: а не взять ли нам Разварную стерлядь в рассоле (630 руб.), Пельмени из оленины (430), Кундюмы с белыми грибами (530), а уж тогда еще и Щи с белыми грибами Валаамские, томленые в Печи (470)? Слова «белые Валаамские» обещали строгую чистоту монашества, чтоб ни червячков, ничего такого; от этих слов веяло золотым листопадом в озерной тишине, северным холодом, строгостью. Короче, рекламным буклетом.

Взяли. И горько заплакали.

Пельмени из оленя – выброшенные деньги: они сухие и невкусные; лучше пусть бы он и дальше щипал свой ягель под зелеными сполохами северного сияния. Стерлядь приемлема, но неинтересна; это примерно как если бы Анджелину Джоли наняли работать в бухгалтерию. Считать сумеет, но зачем? Кундюмы интересовали в основном меня; мне всегда любопытно, как развивается тема «мясо в тесте» в общемировом кулинарном контексте. Вкратце: хорошо развивается. Китайские дамплинги в тончайшем рисовом тесте особенно прекрасны: «продолговатый и прозрачный, как персты девы молодой», - сказал Пушкин о винограде, а знал бы он дамплинги, сказал бы о дамплингах.

Кундюмы, по описанию того же Максима Сырникова, это такой пельменоид, который сначала запекается в Печи, а уж потом заливается сливками и томится в ней же. «Томится» - вообще ключевое слово в русской кухне; да и кто бы сомневался? Томится, страдает, мучается, бряцает цепями, в темнице тужит, а серый волк ей верно служит; рвется на волю: туда, туда, о любимый мой, хотела б я улететь с тобой; ах, кабы на цветы да не морозы, и зимой бы цветы расцветали, матушка моя, что во поле пыльно? черт догадал меня родиться в России с душой и талантом; - вот это вот всё.

Кундюмы ресторана Ruski, увы, были обычными толстокожими пельменями, на которые вылили обычные сливки. Валаамские щи тоже никаких признаков томления не выказывали, гриб в них плавал недоваренный и нарезан был соломкой. «Вы томили эти щи в Печи?» – строго спросили мы у официанта. – «Конечно. Пятнадцать минут», - гордо отвечал несчастный, не знающий технологии. За пятнадцать-то минут, милый, даже Баба-Яга не успела бы Терёшечку загубить.

Хорошо, едим дальше. «Самый большой и самый «современный» раздел меню, - сообщает нам пресс-релиз, и мы ему верим, - сделал исполнительный шеф проекта Александр Волков-Медведев. Ключевые блюда этого раздела приготовлены часто в весьма современной стилистике, но с оглядкой на вековые традиции русской кухни».

Ну, давай неси вековое с оглядкой. - Несут. Маринованную корюшку с картофельными блинами, 320 руб. Что это? Это вот что. Это пять тоненьких драников диаметром 5 см; на каждый выложена ложка магазинной сметаны; вокруг той сметаны обернута ленточка сумеречного цвета, - это якобы корюшка. Длина рыбки – множим диаметр драника на число «пи» - равна 15, 7 см, так что, наверно, да, это корюшка, только вот ни вкуса ни запаха. И посреди, в сметану, вторнут укроп - порадовать глаза вестью о нескорой весне. Тарелка черная, а по тарелке, ошуюю и одесную от векового картофеля, посыпано какими-то белыми отходами, словно тертым сыром. Красота, конечно, несказанная, Как бы глухая ночь, но небо звездное, морозное. Блинчики тоже морозные. Есть это без содрогания нельзя.

(Вы замечаете, как подкрадывается тема icebar’а? Тема ледяных блинов? Но об этом позже.)

Вот принесли за 580 р. вековой салат с крабом. Что это? Это краб, посеченный с капустой и красиво обернутый в зеленый фисташковый крем с авокадо. Сколько русских ингредиентов вы насчитали? Если с оглядкой?

Совершенно неинтересной оказалась и свинья в апельсинах (Свиной бок, 780 р.) – зато мы оценили цитату.

А вот на кого рассчитано блюдо «Заморские сыры с крымским виноградом»? Что мы тут цитируем? Новейшую историю? Санкции? Кто-то не станет это есть из соображений идеологических: зачем крымское. А кто-то справедливо заметит, что за морем нужных нам сыров не делают. В Голландию, Францию, Италию, Швейцарию давно уже дорожка прямоезжая проложена. Можно хоть на телеге. Помоляся, конечно.

За что ни возьмись в этом новом, самодовольном ресторане, выдающем себя за хранилище вековых традиций русского народа, - все оборачивалось какой-то дешевой пародией, китайским суррогатом, обманом и тяп-ляпством. И ведь Максим Сырников – действительно страстный собиратель и исследователь ускользающего феномена русской кухни, не жулик никакой. Что с того, что он ездит в Бразилию с мастер-классами по киселю? Там, чай, тоже люди!

Неужто он допустил, чтобы в пресс-релизе писали: «Печь хороша настолько, что в ней даже пекут хлеб». Даже хлеб! Во как! Не может быть! Нет! Хлеб?! Благодаря уникальности этого необыкновенного русского устройства, - узнаем мы дальше, - в этом хлебе снаружи образуется корочка!

У меня вопрос: из какого государства хозяева ресторана Ruski ждут гостей, которым можно было бы впендюрить вот эту вот байду про хлеб? Эту, как говорят в народе, левую ботву? Про корочку? Про необыкновенность этого устройства, - очага - так или иначе знакомого человечеству уже тысячи лет? На каких четвереньках, с какими кольцами в носу должны прибежать эти воображаемые пигмеи, вскарабкаться на 85-й этаж, рассесться или разлечься в зонах огня и земли, а то и в vip-зале, чтобы можно было выдать им уровень привокзального буфета за истинно русский богатый стол?

А мы тем временем пошли посмотрели на Печь. Печь была белая, большая, величественная. Она ни в чем не была виновата. Просто люди, взявшиеся за этот «русский проект», сами в нем ничего, наверно, не полюбили. Справа от Печи располагался стеклянный шкаф с заготовками Свиных боков. Еще правее, рядом с тушками – икона Богоматери. Вот так в ряд: Печь, Свинья и Богоматерь. Ну чистый аквапарк. Не хватало тира, розовых китайских кроликов и заметно ощущалось отсутствие настольного кольцеброса.

«А пошли в зону воды!» – предложил один из моих спутников. – «А пошли!» - Зона воды, на поверку, оказалась зоной водки, нашего национального напитка. Это и был icebar. Тут для заграничных гостей была устроена веселуха: мини-Сибирь с икрой и блинами. Сибирь ведь тоже русская земля!

Если у вас есть знакомый иностранец, который не дурак выпить и хочет экзотики – смело ведите его сюда. Аттракцион представляет собой просторную камеру с огромным столом посередине, сложенным из ледяных блоков. Стол красиво подсвечен снизу. Температура минус 10. Обычно в голливудских фильмах в таких помещениях погибают жертвы маньяка. Перед входом вам выдадут черную или белую шубу с длинным ворсом из какой-то ламы (русское национальное животное), так что минут пятнадцать вы и ваш иностранный друг сможете продержаться. Там вам нальют вкусные настойки (особенно хорош русский фрукт абрикос), выдадут красной икры и несколько чуть теплых, стремительно леденеющих блинов.

«Русь! Ты вся – поцелуй на морозе!» - это ведь сказано о контрастах. В ледяной камере icebar’а контрастов нет, так что, пожалуй, нет и Руси. Но для иностранца сойдет. Он довольно быстро наклюкается, захочет еще (ноги-то коченеют), вы нальете ему еще и еще, вы сможете вместе запеть «Белла чао-чао-чао» или что-нибудь другое смешное и ритмическое. Расскажите ему, пьянея, что отсюда не выпускают, что он пропал, что он в Избушке на курьих ножках, что за большие деньги можно заказать блюдо-квест «Поиск Кощеевой иглы», - яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, все дела. Врите, врите, пока хватает сил.

Или наоборот, приперев его к ледяному светящемуся столу, остекленев, впадая в алкогольный транс, расскажите ему про настоящую русскую сказку, про дурь и дрёму, и про настоящую Печь расскажите, про Печь, исцеляющую сухоту, ломоту, зубную боль:

«Больного приводят к печи и, сделав безымянным пальцем круг около головы, - по солнцу, приговаривают: "А ты, мати, белая печь! Не знаешь ты себе ни корысти, ни болезни, ни щипоты, ни ломоты, так ты бы раб Божий не знал бы ни хитки, ни притки, ни уроков, ни призоров, ни щипоты, ни ломоты. При утренней заре Марии, при утренней Маремьяне, при полуночной Аграфене. Ныне и присно во веки веков. Аминь".

И, обводя камору неверной рукой, про настоящую, недетскую Бабу-Ягу расскажите: «Стоит избушка без окон без дверей, на куриных ножках, на бараньих рожках, а в избушке на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-Яга костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит».

- А ты думал, мы где, Эрменеджильдо? А?! Ты думал, мы где?

И еще, перед тем, как свалиться, - про петушиное слово, без которого ничего, никогда, никому еще сделать не получалось.

«White Rabbit», он же «Белый Кролик» - самый, наверно, пафосный ресторан Москвы, потому что у него рейтинг. У других ресторанов тоже рейтинг? – да, но у «Кролика» мировой рейтинг. 18-е место в 2016-м году. Это при том, что все знакомые, сходившие в «Кролика», ругаются и плюются. За что деньги платим?! – обслуживание дрянь, блюда крошечные, тарелки битые, цены высокие! Только вид из окна хороший!

Жалуются и на приемчики.

- Принесите, пожалуйста, 50 грамм черной икры.

- Вы знаете, 50-граммовые баночки закончились, только 100-граммовые остались, принести?..

Экое разводилово!

Но вид из окна действительно замечательный, а чего же ему не быть замечательным, если это 16-й этаж (не путать с местом в рейтинге) и Садовое Кольцо?

Когда-то тут – на верхнем этаже Смоленского Пассажа - был офис СУПа, а его начальником был Антон Носик, человек–легенда. Носик фотографировал вечную пробку в час пик и выкладывал фотографию в свой ЖЖ, где мы могли ею любоваться, так как в сам СУП было не попасть, разве только по пропускам. Как-то раз, зимой, пробка длилась пять часов; если бы в то время существовал «Кролик», то можно было бы выйти из машины, подняться на 16-й этаж, спокойно пообедать, еще и десерт заказать, дождаться самого ленивого и нерасторопного официанта, убедиться, что карточный терминал не работает, рассердиться, спуститься вниз в поисках банкомата, снять наличные, вернуться на 16-й этаж, с раздражением увидеть, что карточный терминал прекрасно работает – вон голландцы какие-то платят, - высказать накипевшее официанту, снова спуститься, сесть в свою остывшую машину и еще часа два в ней неподвижно посидеть. Вот как при Лужкове-то жили! Неспешно, обстоятельно, как при царе-надёже!

Теперь не то, теперь кровавый режим расставил повсюду автоматы для платной парковки, пробки скукожились и разжижились, мы от Новослободской до Смоленского Пассажа за каких-то полчаса доехали. Распустился народишко. Да и вообще, времена как-то уж не те, все из рук валится. Вот Носик намедни задумал сесть в тюрьму, а ничего у него не вышло. Раньше-то, бывалоча, все стартапы щелкал как орехи! Но тем не менее, Носик – отец-основатель всего на свете, и его надо бы как-то увековечить.

Или хотя бы отметить.

Озирая белые бархатные диваны «Кролика», оттененные шапкой вечерней синевы, повисшей над стеклянным куполом, я ностальгически вспоминала Антонборисыча с его вечной кипой и выражением глубочайшего скепсиса не нестареющем лице и, обнаружив в меню форшмак, надумала его в честь Антонборисыча съесть. Блюдо называлось «Форшмак с зеленым яблоком и щучья икра», 250 рублей.

Шеф-повар «Кролика», Владимир Мухин, чернобородый - судя по фотографиям – красавец, должно быть, был в своей прежней жизни микрохирургом. Для этого блюда он взял тончайшие, почти прозрачные срезы яблока, но не распластал их на пробирных стеклах, как, наверно, хотел, а заставил себя положить в каждый кружочек по пол-ложечки нежно-селедочного мусса, а потом тремя пальцами защипнул яблочный кружочек, и кружочек, тонкий, как крепдешин, послушно защипнулся.

Но шеф-повар Мухин, как бывший микрохирург, не мог пустить заживление яблочного кружка на самотек. Он заклеил незримый шовчик щучьей икрой, - отсчитал по девятнадцать икринок и сделал ма-а-аленькую такую шапочку для яблочных конвертиков; водрузил; красота получилась нестерпимая.

Будь я маленьким гномиком, мышкой или еще каким маломерком, я бы такой форшмачок ставила на стол вместо праздничного тортика, и звала бы на него гостей – всяких бурундучков, землероек и других небольших зверюшек. Кстати, о зверюшках! По пути в зал, к белому бархату и заоконной синеве, на самом пороге ресторации, встретилась нам стеклянная витрина, и в ней были выставлены на продажу именно такие маломерные создания, шерстяные уродцы, страшные шописец. На продажу! Мы осторожно спросили девушку-хостесс: зачем они тут? – «А половина выручки идет на благотворительность», - отвечала девушка. – «И что, это покупают?» – «Покупают, - поколебавшись, отвечала она. – Девушки разные. Покупают».

Страшнее этих зверюшек были только ценники. Настенька стоила 10 тысяч. Любаша – 11. Мишутка потянул на 13 тыс., Зайка Алек с гармонью (склеенной из бумажки) – 14000, а Зайка-морячка (костюм и общий облик вообразите сами) – 16 тысяч рублей как одна копеечка.

Другими словами, вместо одной Зайки-морячки можно было съесть 19 порций «Тавранчука из говяжьих ребер, приготовленного в квасе», или нахлебаться 28-ю порциями «Борща с карасями», или - гулять так гулять – закинуть в себя 64 порции форшмака. Размах благотворительности меня впечатлил. Конечно, я бы пошла дальше и понаделала на продажу маленьких Носиков, - с гармошкой, в тельняшке, в клетчатом фартучке, с очочками и без, но обязательно в кипе: и кошерно, и пользительно, и увековечивает память о СУПе. За отдельные деньги я бы продавала не «Ложку деревянную 550 р.» - никому она на хрен не сдалась – а маленькие ноутбуки с колесиком сбоку, - прокручиваешь колесико и читаешь ЖЖ Антонборисыча. Экономная LED-подсветка. Я бы непременно прикупила пару-тройку Носиков и дарила детям. А не сомнительным девушкам, явно не из своего кошелька расплачивающимся за заек.

Однако, вернемся к столу. Мы заказали «Морские гребешки, авокадо и соус из зеленого физалиса», 660 р. Не знаю даже, что вам сказать. Гребешки были свежими. Как пишет Ходасевич про Нину Петровскую: «Она была молода – это много». Вот так и гребешки. Соус из зеленого физалиса тоже был ничего, кисленький, но как эти двое встретились, и зачем? «Бывают странные сближенья».

После физалиса потянуло на посконное. Я заказала пирожки – каждого по штуке (одна штука - 150 рублей), - и мы распополамили их с моим спутником. Начинка пирожков звучала как музыка, как опера «Князь Игорь»: Расстегай с сомом. Рябчик с грибами. Телятина и говяжий язык. Яйцо и зеленый лук. Улетай на крыльях ветра. Под водочку-то. И взяла «Французский луковый суп» (530 р.), всё-таки из Европы мы вышли, в Европу же и возвернемся.

Не знаю, кто готовит начинки в «Белом Кролике»? Не думаю, что к этому приложил свою высокоточную руку красивый шеф Мухин, но кто-то же ее приложил; музыку он разъял как труп, все перемолол в один общий фарш, перемесил, а потом разложил опять на кучки; зеленый лук стал неотличим от рябчика и вкусом, и цветом, гриб слился с сомом в преступном союзе, яйца не нашел бы и Шерлок Холмс; говяжий язык… Да, все стало шепелявым и невнятным, как говяжий язык, эксперименты с которым, я считаю, должны быть прекращены постановлением ассамблеи ООН. Никаких фаршей, никаких начинок, ни пирожков, ничего. Запретить. Только вареный натюрель. Только гарнир: хрен со сметаной – для коренного русскоязычного населения, изюм - для евреев, остальные могут добавить или не добавлять зеленый горошек. Всё.

Европейский луковый суп – ну, суп. Вкусный, скучноватый, золотого цвета, с малым содержанием сыра, так что никаких неловкостей с тянущимися сырными нитями. А то смотришь другой раз, как девушка мучается: откусывает кусочек сыра, а он не хочет от нее отстать, так и висит изо рта, как ветошь; а ведь у девушки свидание. По результатам коего ей купят или не купят шерстяную благотворительную Настеньку.

Но вот тесто. Тесто для пирожков и тесто, шапкой укрывающее горшочек с супом. Велик шеф-повар Владимир Мухин! Такого потрясающего теста я не пробовала ни в одном московском ресторане, да и в питерском не пробовала! Да и домашние пирожки – есть ведь еще мастера – никогда не достигали этого необыкновенного уровня! Это золотая олимпийская медаль, это нобелевка! Накупить пирожков, выплюнуть невнятную начинку и есть, есть, есть мухинское тесто с утра до вечера, - горе фигуре, прощай, личная жизнь, не увидимся больше; бери меня, Мухин, я твоя!

А вот приносить комплимент от шефа – сорбет в картонном стаканчике и шпатель для поедания этого сорбета – не надо. Вы бы еще дошираку мне отсыпали.

Горячее у меня было – котлетки из лося с рябиновым желе, хорошие котлетки, 870 рублей, а звучит-то как уютно, - лось, рябина, - и я поняла, что в детстве у шефа Мухина над кроваткой висел коврик, а на нем – дремучая чаща, серый волк, олени с ветвистыми рогами, сцепившиеся в схватке или что-то такое, лесное, сказочное: Мишутка в капоре, Зайка с гармошкой. Может быть, пруд с лебедями. И с карасями. «Борщ с карасями» (я залезла в тарелку к своему спутнику, 570 р.) – он тоже оттуда. Никакой. Звучит как название мультика, а есть неинтересно. Потому что кукольный, а не рисованный (цитирую Гришковца).

Ну и «компот»: кофий американо 200 р. и «Птичье молоко с мороженым», 470. Кофий пить можно, не пожалели заварки. А это в кофии главное. Птичье молоко не впечатлило. Может потому, что легко досталось. А вот в 1976 году это «Птичье» досталось мне с боем, внезапно выбросили в магазине мясной кулинарии на углу ул. Горького и Мамоновского переулка, вот поди знай, где выбросят. Я стояла за купатами, как и другие подруженьки, красны девицы, и вдруг «Птичье» дают. Подруженьки озверели, я тоже, был бой, мне досталась коробка. О моя юность, о моя свежесть!..

Счет на двоих – 8840, из них 3000 водка, 860 р. взяли за 100 мл кампари; когда мы придем к власти, кампари будем разливать даром, держитесь там пока. Итого: без алкоголя – по 2490 на человека, много это или мало? Сориентирую тебя, читатель: это одна шестая Зайки-морячки. Решай сам.

Ушли подвыпившие, но не сытые. Так вот ты какое, 18-е место в мировом рейтинге. И вид с верхотуры, конечно, потрясающий. Когда им тут надоест, ты возвращайся, Антонборисыч! Вспомним прошлое.


Как-то раз, помню, один почтенный иностранный немолодой мой друг попросил меня проассистировать другому почтенному иностранному, а точнее, голландскому старику: сводить его в аутентичный русский ресторан где-нибудь в центре, в хорошем месте, и чтобы вкусно, - под это определение полностью подпадал ресторан «Кафе Пушкинъ».

Делать нечего, потащилась я с голландским стариком в «Пушкин». Старец посматривал на всё свысока, брюзгливо, строил из себя европейца, настойчиво рекомендовал читать какие-то свои англоязычные публикации в ведущих консервативных печатных изданиях, - «ведущих!» - подчеркивал старец; норовил положить свою холодную лапку мертвеца на мою живую руку и вообще докучал, хотя мы так не договаривались.

Я взяла сто грамм и пирожки. Старцу порекомендовала сделать то же, раз ему приспичило аутентичного. Но он скривился – фу, медведи - и заказал кофе. Принесли заказ, кощей цедит свой кофе, я наслаждаюсь дружбой с Бахусом: водочка - ледяная, пирожки – горячие; пахнут - умереть, шалуны такие. Старик смотрел-смотрел, терпел-терпел, потом цоп! И узурпировал мой пирожок. Цоп! И второй узурпировал. И мертвым своим пальцем еще и третий зафиксировал, - придавил, чтобы уж считалось, что это его. А на этом пирожки и закончились!

Скотина такая. А у меня теперь пирожковый невроз.

Ведь чтобы понять, насколько хорош ресторан, нужно перепробовать всё - первое, второе и компот - методом случайной выборки; а по совести, если берешься дать полный отчет, как на Страшном Суде, нужно еще изучить и закуски. Съесть все это – не в человеческих силах, так что некоторыми общепонятными блюдами можно и пренебречь: вряд ли шеф напортачит с солеными груздями или загубит малосольные огурцы. Наука еще не придумала, как огурцы портить. А вот пирожки обязательны! Тест на пирожок я считаю важнейшим для пристрастного гурмана.

Какое тесто? Дрожжевое или слоеное? Как раскатано, какой толщины? Что начинка? Сочное ли мясо в мясном пирожке? Как замучивали капусту в капустном? Достаточно ли соли? Горячий принесли или остывший? С утра пекли или вчерашний разогрели?

На этой неделе опять сходила в «Пушкин». Проверить: как там? Не растеряли ли стандарты с прошлого века? С 1999 года?

Ведь это ж какая ответственность! Пушкин – это же наше всё, наш талисман, ай-да-сукин-сын, ключ от всех дверей, сакральная фигура, веселое имя. Пушкинская площадь - место, где он стоит, понурив головушку, открытый всем голубям – место силы. Разве нет?

Есть исторический анекдот нулевой степени достоверности. Изначально ведь – с 1880 по 1950 год - опекушинский Пушкин стоял себе на противоположном берегу Тверской, никому не мешал. И как-то раз, ранним летним утром, тов. Сталин ехал к себе на дачу. Поравнявшись с памятником, он будто бы спросил: «Пачиму слева?» И когда на другой день тов. Сталин ехал с дачи, памятник был уже справа.

Ну, конечно, он в каком-то смысле опять оказался слева, если считать по ходу движения тирана, но это уже диалектика, метафизика, парадокс и придирки. Факт тот, что поэт переместился, но и остался, очертив некий магический круг, и всё окрест теперь овеяно его именем и излучает некую культурную радиацию, задает некую культурную парадигму. Там лес и дол видений полны.

Например, там, где сейчас бессмысленный Новопушкинский сквер, раньше стояла первая в Москве аптека, - ее варварски снесли в 1975 году, на моих глазах. Хорошее крепкое двухэтажное здание. Говорили, что там на втором этаже до революции был бордель, а после войны в бывших нумерах жили и жарили картошку на керосинках обычные люди; все комнаты выходили в длинный коридор – эдакие лоджии Рафаэля. Во дворе – опять-таки говорили – был некий люк, через который можно было попасть в подземный ход, ведущий на Арбат, и мальчики туда лазали. Все это Пушкину понравилось бы.

Еще ему понравилось бы, что сбоку, в том же здании - вход с Тверского бульвара - была пельменная «Эльбрус», и в нее хаживали студенты из Литературного института неподалеку. Поэты. Водку брали с собой, прятали в рукав и разливали из рукава, а пельмешки, стало быть, ели казенные, с уксусом и горчицей; дешево, вкусно, и в голове приятно шумит. Минута – и стихи свободно потекут.

А теперь напротив этого призрачного, несуществующего уже, народного «Эльбруса» как раз и возвышается здание ресторана «Кафе Пушкинъ». Тут тоже можно съесть пельмени – «Пельмени Зырянския» – но уже по цене от 680 до 995 рублей за порцию. А водка – простой «Байкал» - по 260 рубчиков за 50 грамм. Про непростые водки и знать не хочу.

То есть Пушкин и сам переехал через дорогу, и литературные пельмени за собой перетащил, перебросил через бульвар; усматриваю тут некую мистическую зеркальность.

На месте аптеки и «Эльбруса» собирались построить дом розового кирпича для каких-то брежневских важняков – вроде тех домов, которыми замусорили арбатские переулки. Но от этих планов, опять-таки, если верить слухам, пришлось отказаться: земля не выдержала бы веса здания, провалилась. Ходы же на Арбат, ага. Так что зря ломали. И пришлось разбить Новопушкинский сквер - неуютное, бессмысленное пространство на месте погубленной истории. Как если бы кроили пальто – не вышло, на рукава не хватает; ну так хоть теплые стельки сделаем.

…Короче, решено было проведать поэта, прислониться к культуре и отдать нашему всему своё всё: цены - как на мой вкус - запредельные. Тут подлянка еще в том, что меню заявлено как «русское дворянское», и, руку на сердце положа, оно же всё идеально идет под водку. Вот и в этот раз – метель метет, мороз трещит, мы и уговорили бутылку «Байкала» на двоих; самая простая водка, а обошлась в 3640 руб. за бутылку. Хоть в рукаве свою приноси.

Но если вы решили сэкономить и просто попить водички, то ничего не выйдет! Ваши дамские сто грамм обойдутся вам в 520 рублей, а бутылочка Сан-Пеллегрино – в 690. Кастальская струя, очевидно. Другого объяснения не вижу.

«Пушкин» проходит пирожковый тест почти на отлично: слоеный с ягнятиной (280 р.) размера ХL, один пирожок надо есть вдвоем, долго, - выше всех похвал. Расстегай с рыбой (185 р.) превосходен, да и красив: у него по хребту идет эдакая коса, как у Юли Тимошенко, румяная, ювелирной работы; с грибами (195 р.) неотразим; с капустой вполне, вполне хорош – капусты бы туда только побольше, за 175 рублей-то, это ж три евро. Немножко неожиданно смотрится пирожок с соленым огурцом. Но удивляет не концепция, какая уж тут концепция, - а цена: все те же 175. Господа! пощадите! за огурец, за столп русского бытия! сто семьдесят пять рублей! право, настали последние дни!..

На этом можно было бы и остановиться, будь мы простыми европейцами, ну хоть, скажем, голландцами: пришли двое, выпили по сто грамм, заели пирожками, согрелись, оттаяли, заплатили – сколько у нас там выходит? – ага, 1545 рублей на двоих, воду не брали, нормально. А гороховый суп?.. – ах, не держите?.. И пошли себе, распевая и подпирая друг друга, по вьюжной набережной Херренграхта. Но у русского человека тут-то и просыпается удаль: эй, половой, еще бухла! Мечи закуски, суп тащи, котлету давай сюда непростую, загогулистую! «Адмиралтейскую»? - отлично, неси «Адмиралтейскую», и вперед на всех парусах!

Что взяли? Допрежь всего, «Строганину из косули, с крыжовником и моченою брусникою», 990 р. Крыжовник, бледно-виноградного цвета, иссеченный с чесночком, лежал в одной мисочке, брусника во второй, а в третьей была смесь перца с солью. Половой, немедленно ставший незаменимым, провел справа налево рукой, указывая направление поедания: сначала обмакните косулю сюда, в крыжовник, потом передвигайтесь к западу… Все сделали как он велел.

Затем, переглянувшись, взяли «Щуку, фаршированную по-местечковому», - очевидно, дворянская кухня не чуралась залезать за черту оседлости и шарить в поисках вкусненького. Щука (760 рублей) не подвела. Под маринадом.

Затем… «Паштет из печени фермерской утки с луковым джемом», 870 р. Тут мы остановились и снова переглянулись, трезвея. Какой-такой фермер в пушкинское время? Какой-такой джем? Конфитюр же!

Надо сказать – да вы и сами знаете – что ресторан заявляет о себе как о ностальгически-историческом: вот и книжки вдоль стен старинные и настоящие, не муляжи; вот и полутьма такая, словно освещение свечное, вот и лифт практически на ручном управлении, во всяком случае, клиенту не доверяют нажать кнопку, как если бы он был инвалидом или аристократом, а нажимает особый слуга; вот и клиентов величают «сударь» и «сударыня»; вот и названия блюд все больше выдержаны в стилистике начала XIX века, эдак по-державински: «Многовкусное блюдо из мяс и припасов разного роду» или: «Молочный поросенок долгаго мления». Или же: «Рыба, породы драгоценной, за белизну ценимая» - словно вы эту рыбу вырвали из объятий родимой матушки и сватаете вон за того купчину. И тут вдруг нате, - фермер. Крепостной фермер, обложенный оброком. А пуговка - не наша! - вскричали все ребята. - И буквы не по-русски написаны на ней!

«Уха Императорская», полпорции, обошлась в 770 рублей. К ухе подали еще один расстегай и рюмку ледяной имбирной водки, предложив влить ее в суп; хорошая идея. А тут подоспело и основное горячее: «Котлета Адмиралтейская без обмана, чиненная морским раком», 1540 рублей.

Позвольте же ее воспеть.

Котлета до изумления не соответствовала своему громкому послепетровскому имени, так как изображала варяжскую ладью. Перед нами, по совести говоря, была трехмерная картина Рериха «Заморские гости» (1901 г., собрание Третьяковской галереи), сейчас же отбросившая нас из цивилизованного XVIII века на тыщу лет назад, в предрассветную мглу нашего русского существования. Передняя, керамическая часть ладьи не предназначалась к съедению и служила опорой: к подставке, схожей с нижней челюстью, крепилась голова коняшки. А уже на этой челюсти лежал кожух из теста, внутри которого свернулся судак, а совсем внутри – варяги, принявшие облик креветок. Часть заморских гостей уже высыпалась с бортов в воды Ладоги, а может, Волхова, готовые княжить и володеть нами впредь и на веки веков. За ладьей лежало, пенным валом, картофельное пюре, а дальше, на краю тарелки, пяток стеблей спаржи изображали речной топляк.

Всех норманнов я съела подчистую: погиб и кормчий, и пловец; котлетка была выше всех похвал. Видя такое мое усердие, официант склонился надо мной, чтобы шепнуть: «Сударыня, парус тоже съедобный, из рисовой бумаги». – Съела и парус; были бы хоругви, съела бы и хоругви, но до крещения Руси еще оставалась пропасть времени.

Тут можно было и остановиться, но мы решили не покидать вахту, досмотреть парад до конца, и взошли на компот. Выбрали «Крем-брюле», 1050 рублей. Его вкатили на отдельной тележке, как прооперированного. Наш официант выступил в роли сказителя: «Легенда гласит, что Наполеон…» Короче, Наполеон якобы стоял на краю пустыни, засмотревшись на пирамиды, и вот придворный кулинар это заметил и приготовил императору крем-брюле соответствующей формы. Пирамида укрыта кружевным золотым куполом. Официант облил купол спиртом, поджег его, голубое пламя полыхнуло и прожгло золотую карамель, освободив доступ к погребальне Хеопса (тут нарратив дал какой-то сбой: что за небесный огонь? пришельцы?.. но пусть). Крем-брюле (исключительное!) было залито клубничным соусом с живой клубникой: в свете вышерассказанного мне увиделись павшие гренадеры бонапартовского войска, но я отогнала это видение.

Тут позвольте дать совет. При всем уважении, египетская кампания лежит немного в стороне от русских равнин. А ведь можно было поменять пирамиду на другую геометрическую фигуру и назвать десерт «Пожар Москвы». А еще можно забабахать сложное мороженое «Отступление наполеоновских войск от Боровска Калужской области», со взбитыми сливками по пути следования армии. А можно изготовить шоколадно-вафельный стаканчик «Пленный француз». А можно испечь ромовую бабу «Василиса Кожина». Растопчинские афиши из рисовой бумаги, прочел - съел. Пирожное «Кутузов» с черной ленточкой наискосок. Да мало ли! Да почему только Наполеон? Тут же у вас Пушкин, веселое имя! Он наше всё! Арзрум, Полтава, Бахчисарайский фонтан, адмиралтейская игла, лукоморье! Наше всё охватывает всё, нет ему ни преград, ни препон, и не зарастет народная тропа.

Пусть же и впредь не зарастает.

Общий чек – 13555 руб. И я еще вернусь.

Почему у маленьких девочек на старых фотографиях и картинах такие короткие юбки и платья? Если девочки просто "выросли из одежды", тогда бы и рукава были коротки, и одежда жала в подмышках и плечах.

https://img-fotki.yandex.ru/get/60537/39067198.1a9/0_c376f_2982f38c_XXL.jpg

Ползала на четвереньках с младенцем, развлекая его пластмассовым колесным транспортом. В процессе игр с детьми предполагается какая-то сопроводительная озвучка: буль-буль, чик-трак, би-бип, жу-жу-жу, чух-чух, дзынь-дзынь и другое, распределите сами.

Вдруг поняла, что привычное с детства "чух-чух" уже ни с чем, кроме разве что мультфильма, не коррелирует.

"Чух-чух паровоз,
В город мальчиков повёз".

Какой чух-чух? Какой паровоз? Нет ни далекого, нарастающего мерного пыхтения, ни белого плюмажа на горизонте, ни восторга при приближении огромного огнедышащего, живого, с красными колесами, с движущимися локтями поршней, ответственными именно за этот чух-чух. А музыка слов, описывающих устройство этих поршней, - какой восторг, какое волнение для мальчиков давних времен, будущих инженеров: огневой пояс, компрессионное кольцо, поршневый палец, юбка, зеркало, бобышки!

А эта чудесная вонь: гарь, уголь, креозот, машинное масло или что там капает на рельсы, эта вонь, смешивающаяся с горячим воздухом из степи, с запахом близкого моря, песка, полыни, ветра, прилетающего ниоткуда и улетающего туда, куда нам нет пути, - все это уходит, уходит, покидает нас, как любовь, как не сдержанное обещание, как любое летучее время!

Бесшумный электронный мир пришел на смену грохоту прежних дней, лишь тихое стрекотание клавиатуры да дикий напев скайпа, пульсирующий клич из неизвестных далей обещает нам, что вещный мир еще тут, еще существует, и его почти можно коснуться почти уже не нужной рукой.

[Spoiler (click to open)]У меня неприятие вызывает надевание гимнастерок и пилоток на меленьких детей, ношение ленточек и других наградных символов и знаков отличия, "обязаловка" участия в мероприятиях в школах, которую не так-то легко избежать, в любом случае, отказ и неучастие сопряжены с готовностью пойти на конфликт, в котором между родителями и учреждениями будут находиться дети, что отвратительно. Я уж не говорю о лозунгах на автомобилях и рекламах ночных клубов.

Что касается "болит" у участников мероприятий, в частности, у участников "бессмертного полка", то я, к моему сожалению, не верю в то, что болит именно осознание того, что их дедам-фронтовикам стреляли в спину, морили голодом штрафбаты, оставляли в осажденных и окруженных пунктах на верную гибель, гнали на минные поля, расстреливали, сажали, а искалеченных гноили на Валааме. Не верю, что люди идут на мероприятие, потому что осознание этой трагической и горькой действительности ими не проработано и болит.

Во-первых, большинство участников не только демонстрируют поразительное незнание фактов о второй мировой войне (когда и кто начал, какие страны и когда присоединились, какую роль играли, количество жертв в разных странах, на каких территориях велись боевые действия и тд и тп), но и агрессивно реагируют на любую попытку хотя бы упомянуть некоторые факты о войне.

Такая же агрессивная реакция возникает при попытке выразить недоумение тем, кто уверен, что парады, тем более с военной техникой, проводились далеко не ежегодно, ленточки носят совершенно не "всю мою сознательную жизнь". Через год, я думаю, появятся и те, кто будут доказывать, что они помнят, как они в детстве ("всю сознательную жизнь") с родителями ходили в "бессмертных полках". По-моему, это замещение и эта агрессия совершенно не про "болит" и не про "не проработано". И вообще - не про память и не про скорбь. Это что-то совсем другое, похожее, скорее, на обратное: забвение через мифотворчество.

А во-вторых, я не видела, чтобы у участников возникло неприятие того факта, что рядом с портретами их родственников несут портреты, собственно, тех, кто их дедов гнал на гибель, тех, по вине которых погибло огромное количество их же предков и их современников: несут портреты Молотова, Сталина, Жукова....
К тому же, рядом с портретами реальных родственников несут портреты, выданные по разнарядке. Портреты тех, о ком несущие эти портреты просто ничего не знают - даже имен. Видела репортаж, в котором какие-то дамы с портретами на вопрос "кто это?" ответили "наши деды" (то есть, ни имени, ни названия фронта и номеров воинских частей, как это всегда было принято), а в ответ на вопрос "где воевали?" прозвучало: "в России" и - через мгновение: "на Украине с бандеровцами". Понимаю тех, у кого пропадает желание идти рядом.

(с)http://ludmilapsyholog.livejournal.com/278718.html?thread=37546942#t37546942

Испанский пляж, суббота, отлив, густая толпа. На песке, тонком, как соль нулевого помола, вплотную друг к другу разостланы полотенца, покрывала, подстилки; по углам они прижаты сандалиями и сумками. Сотни лежат впритирку, сотни ходят по краю воды взад-вперед, загорелые и белые, всех возрастов; вон и инвалида вывезли на кресле с большими колесами, - подышать океаном, посмотреть, как серебрится и слепит волна, как идут облака.

В лужах, оставленных отливом, маленькие дети немедленно строят пристани, башни, дороги, города.

Рядом со мной – супружеская пара, обоим хорошо за пятьдесят, за фигурами не следят, нет таких претензий. Он лысоватый и волосатый, лицо у него неприветливое, но не потому, наверно, что злой, а просто жизнь как-то так сложилась, - все заботы да кредиты. Она тоже – обычная бесформенная тетка, спина круглым горбиком, все, что с возрастом обвисает – обвисло, не подвело. Но крепенькая и крутится деловито и энергично.

Из большой пляжной сумки она достает и расстилает салфетки, на салфетки ставит пластиковые коробки с колбасками, хлебом, - все уже нарезано и подготовлено, - разливает питье по пластиковым стаканам, раздает вилки, потом снова роется: вот паэлья, желтоватая, с хвостиками креветок, жирная, остывшая, наверно. Вот еще какой-то вариант тяжелой еды с рисом, - горошек, мясо. Она придвигает ему коробки, подсовывает то одно, то другое, и он все это ест, много, как голодный, и она тоже наваливается, ест, насыщается посреди толпы, на пляже, сосредоточенно; со спины видно, как у нее шевелятся уши; пальцы у обоих в жиру, и они обтирают их припасенными ею салфетками. Не улыбаются, не шутят.

А потом она собирает весь мусор назад в сумку, заворачивает и прячет пластик и шелуху, и они ложатся навзничь, на подстилку, рядом, наевшиеся, удовлетворенные, чужие мне люди, и лежат с закрытыми ртами, с закрытыми глазами, и в их закрытых, нелюдимых лицах ничего не прочесть.

И вдруг я вижу, что они сплели руки – пальцы в пальцы, в глухой любовный замок, в «твоя навеки», в это небывалое «умерли в один день», тесно, теснее всяких там Тристанов и Изольд, - те были стройные и златокудрые, и белая грудь холмом, и чудесные юношеские плечи, а тут что ж, тут только лысина, черная шерсть и комок немолодой плоти без каких-либо очертаний.

Они лежат, и океан шумит, и облака идут, и он крепко держит ее обычные пальцы своей обычной пятерней, красной, по-испански волосатой. Просто крепко держит, просто не отпускает, просто любит, просто всю, всегда, навсегда, навсегда, навсегда.

Back Viewing 0 - 10